Постсоветское общество с привычной быстротой слизнуло кремовую завитушку либерально-гражданственных порывов, которую наши 'кухонные демократы', ненадолго впорхнувшие во власть, горделиво приляпали к заплесневелому ситнику русской державности. Вновь удобно устроившись в сегодняшнем междусобойчике, российская власть лишь изредка вспоминает о Совете Европы, лениво показывая ему издалека президентские указы о месячниках борьбы за права человека или за искоренение пыток в застенках МВД. Так сказать, любовь 'по-кубински' в представлении 'туристе совьетико' из известного анекдота: 'Все, как у нас с тобой, Маня, только после этого надо 'ча-ча-ча' говорить'.
Маня, то бишь Россия, верит. Потому что произносить 'ча-ча-ча' все-таки неизмеримо легче, чем что-то менять в своих привычках.Восемьдесят лет назад, повинуясь этой инерции, российская масса позволила загнать себя в привычное стойло, соблазнившись простотой большевистского 'ча-ча-ча': 'Грабь награбленное! ' 'Землю крестьянам! ' 'Фабрики - рабочим! '
Сегодня, повинуясь той же инерции, российская масса, изнуренная необходимостью вдумываться в смысл постсоветской демократической фразеологии, со все большей надеждой начинает прислушиваться к державно-патриотическому 'ча-ча-ча', доносящемуся из коридоров власти. Подсовывая обывателю невзоровское 'Чистилище', призывая его на борьбу с латвийской сметаной и дразня его геополитическое воображение посулами достойно расширить 'жизненное пространство' России, наша правящая верхушка под этот державный шумок узурпирует внутриполитический процесс, сведенный ею в последнее время к узким рамкам перманентного дворцового переворота. В до неприличия затянувшемся правительственном кризисе подкуп, фаворитизм и опала стали главными политическими инструментами, а политика главы государства выглядит заложницей штатных интерпретаторов его воли.
Максима
Забудьте, впрочем, о столь милом уму наших либеральных политологов сравнении нынешней России с Веймарской республикой. Борис Николаевич так же мало похож на Гинденбурга, как русские на немцев или Жириновский на Гитлера. Успокойтесь. Не усложняйте. Никакого фашизма не будет. Единственная опасность, реально угрожающая России, это болото ее собственной инерции, в котором она увязает всякий раз тем глубже, чем старательнее имитирует свое стремление к переменам.
В мае 1917 года (прошу обратить внимание на эту дату. Б.Т.) тогдашний петербургский, а точнее, петроградский корреспондент французской газеты Le Таоn ('Слепень'), предшественницы нынешней Le Monde, издал в Париже небольшую брошюрку-однодневку, содержавшую беглый обзор российских реалий между двумя революциями. Он с большим сочувствием и симпатией отзывался о душевной теплоте, искренности и доброте русского народа, подавляющее большинство которого прочно сохранило, по замечанию автора, крестьянско-патриархальную психологию. Но француз увидел также, что в этой массе полностью отсутствовало чувство личной инициативы, личной ответственности и самоощущения на индивидуальном уровне, заменявшееся привычной ссылкой на вертикальную триаду: барин царь -Бог. Надеяться на то, писал он, что эти люди захотят и сумеют внять прекраснодушному пустословию упоенных собой либеральствующих avocaillons ('адвокатишек'), которые заседают в Таврическом дворце, просто смешно. Поэтому, заключает наблюдательный француз, еще до конца текущего года власть в России неминуемо будет захвачена максималистами. То бишь большевиками.
И ведь как в воду глядел. Вот вам и 'загадочная Россия'. Действительно, если абстрагироваться от широко распространенного и тщательно культивируемого в самой России мнения о 'мистической непредсказуемости' русской души, а следовательно, и российского общества, то выяснится, что эволюция нашего государства поддавалась и поддается вполне рациональным прогнозам. Почти триста лет назад современник Петра Великого французский философ Гельвеций указывал в своих 'Максимах', что радикальные революционные преобразования, вызванные не общественной потребностью, а волей гения, располагающего абсолютной властью, неизбежно выдыхаются с исчезновением просвещенного монарха, поскольку ни одна нация не может постоянно воспроизводить во власти людей, способных эти преобразования продолжить. Поэтому, заключал Гельвеций, можно утверждать, что со смертью Петра Первого Россия неминуемо вновь впадет в варварство.
Говоря о варварстве, Гельвеций имел в виду, разумеется, не национальную культуру и обычаи, а состояние общества, включая его социальную эмансипацию, экономическую эволюцию и его взаимоотношения с властью. В целом великий француз не ошибся, хотя регресс России в после-петровскую эпоху нельзя объяснять лишь неспособностью его наследников продолжить начатое им дело.
Свобода от ответственности
Чудом уцелевший в сталинской мясорубке опальный советский экономист А.П.Спундэ видел причину послепетровского 'варварства' в изначальной неэффективности 'крепостной фабрики', созданной Петром для решения 'непосредственной узкозлободневной задачи преодоления военной слабости России'. Напомнив о том, что в XVIII XIX веках черная металлургия была одним из основных двигателей экономического прогресса, Спундэ приводит выразительную таблицу, из которой видно, что 'поднятая Петром на дыбы' Россия в 1718 году произвела 26 тысяч тонн чугуна, оставив далеко позади Англию, Францию и тем более США. В 1740 году эта тенденция замедлилась: Россия 32 тысячи тонн, Англия 20 тысяч тонн, Франция 17, 7 тысячи тонн и США 1 тысяча тонн. А дальше обвал по нарастающей. 1830 год: Россия 183 тысячи тонн, Англия - 629 тысяч тонн, Франция -270, 7 тысячи тонн и США167, 7 тысячи тонн; 1860 год: Россия 330 тысяч тонн, Англия - 3982 тысячи тонн, США 934 тысячи тонн и Франция -892, 2 тысячи тонн. Результат этого отставания российское общество испытало на себе в 1917 году.
Так вот, опираясь на этот анализ и справедливо видя в 'сталинской индустриализации' прямое повторение петровских 'реформ', Спундэ в одной из своих тайных рукописей еще на рубеже сороковых и пятидесятых годов предсказал случившийся восемь лет назад коллапс 'социалистической экономики'.
Обратите при этом внимание на неизменность основных протагонистов трехвекового общественного процесса в России: это постоянно максималистская, то есть авторитарная власть, постоянно инертная масса, органически неспособная к осознанию и артикуляции своих гражданских интересов и прав, и вполне оранжерейная 'прослойка' носителей 'просвещенных идей'. Это явление нельзя назвать чисто русским: вся Европа прошла когда-то и через абсолютизм, и через крепостное право. Специфичность России заключается в том, что эти социальные характеристики неизбежно воспроизводятся на каждом витке ее исторического существования, столь же неизбежно обрекая ее всякий раз на очередное банкротство.
Основные общественные факторы, действующие в сегодняшней России, вполне подпадают под приведенное мною выше описание восьмидесятилетней давности: брошенная на произвол собственных инстинктов инертная масса, большинство которой готово в любой момент променять бесполезную свободу на новую полусытую кабалу, освобождающую от тягостной гражданской ответственности; беспомощные либеральные болтуны и, разумеется, готовящиеся взять власть 'максималисты', выступающие теперь не под коммунистическими, а под державно-патриотическими лозунгами и открыто заявляющие о необходимости вернуться к 'национальной традиции', установив 'примат государства над интересами личности'.
Заблуждаются те, кто считает, что вовлеченность России в рыночную экономику и постепенное врастание ее в мировой экономический процесс могут естественным образом предотвратить ее уже видимое сползание в новую разновидность державного тоталитаризма, обещающее новые и скорее всего уже фатальные потрясения для страны. Во-первых, и в дореволюционные времена рыночная экономика в России не была в состоянии изменить природу власти. Как замечает тот же Спундэ, 'национальный русский капитал даже в условиях, обеспечивающих особо высокую норму эксплуатации, не мог компенсировать миллиарды, проедаемые помещиками, сановниками, полицейской машиной' (то есть самыми государственно-бюрократическими структурами. Б.Т.). Во-вторых, столь же наивными представляются и надежды тех, кто уповает на то, что 'нарождающийся в России средний класс', станет преградой для авторитарных тенденций в постсоветской власти, ибо еще в конце прошлого века народник Николай Михайловский констатировал очевидную склонность отечественного предпринимателя к государственной экономике: 'Европейской буржуазии самодержавие -помеха, нашей буржуазии - опора'.
Не отдавать награбленного
Посмотрите, впрочем, чему сопротивляется сегодня наша новая буржуазия и за что она выступает, и вы увидите, что ее поведение полностью укладывается в формулу Михайловского. Потребность в буржуазных преобразованиях в России назрела еще в начале века, но в силу известных исторических причин возглавить их после падения самодержавия было некому. Потребность в этих преобразованиях то есть в терпеливом культивировании гражданского общества, демократических свобод, примата права, состязательной экономики - все так же очевидна и в наши дни, а ситуация для их осуществления уникально благоприятна и во внутреннем и в международном аспекте. Но и восемьдесят лет спустя доморощенная буржуазия проявляет все ту же историческую безответственность, сталкивая вновь общественную эволюцию в России в державную закостенелость. Она открыто поощряет самодержавные инстинкты власти и вдалбливает обществу устами Михалковых, кожиновых и подберезкиных, что деспотический характер власти в России органично уравновешивает якобы имманентное бунтарство 'непросвещенного' русского народа. Заметьте, однако: еще в 1767 году дворяне Козловского уезда наказывали государыне-императрице не учить грамоте 'подлых людей', дабы они не могли подавать 'доношения' на знатных и заслуженных дворян. '...В России государство всегда играло исключительную роль, сказал недавно в 'Комсомолке' Вадим Кожинов, причем это объясняется именно характером народа. ...Любое ослабление государственной власти приводило у нас к чудовищным последствиям'. Не эту ли же, в сущности, мысль уже давно внушают нам выстроившиеся в очередь к президентскому креслу политики - от генерала Николаева до генерала Лебедя, подкармливаемые 'патриотами' от нефтегазовой промышленности?
Таким образом, новейшая русская буржуазия, паразитирующая на природных богатствах страны, пытается оградить себя и от контроля гражданского общества, и от цивилизованной конкуренции, которая сводится для наших магнатов к подковерной грызне за теплое местечко при авторитарной власти. Между тем месячное правительственное безвластие уже не только свело на нет позитивные экономические сдвиги минувшего года, но поставило экономику и финансы страны на грань паралича, грозящего беспрецедентно резким всплеском социальной напряженности. Однако пугала ли когда-либо российскую власть подобная перспектива?
Уместно напомнить, однако, что только в нынешнем веке тоталитарная Россия. при всей репрессивности царского и советского режимов - уже дважды катастрофично спотыкалась на своей экономической неэффективности, которая в конечном счете была обусловлена именно гражданской инертностью российского общества. Попытки стремящейся к удержанию награбленного национальной буржуазии закрепить сегодня эту инертность под державные припевки о 'самобытности' России могут лишь воспроизвести фатальную неэффективность российской экономики, которая окончательно рухнет с исчерпанием нефтегазовых запасов страны.Ибо опыт человечества доказывает: любое развитие производительных сил бессмысленно, если оно не служит формированию соответствующих общественных отношений.
