Уже тот факт, что один из оригинальнейших мыслителей уходящего века завещал право на издание всех своих работ именно ему и только ему, является одной из интеллектуально интригующих загадок этого века.
Я в кабинете у Айдера Исмаиловича Куркчи, известного ученого без какой-либо официальной степени и точной отраслевой прописки, главного редактора столь же загадочного в жанрово-стилистической направленности журнала 'Декоративное искусство', директора фонда 'Мир Л. Н. Гумилева', созданного для издания первого собрания сочинений Льва Гумилева. Из запланированных 16 томов уже вышло 11. Параллельно издается историческая серия 'Мир Л.Н. Гумилева' под названием 'Арабески истории' Из 18 намеченных томов вышло - 8.
Лев Николаевич Гумилев (1912-1992) родился в Царском селе в семье двух великих поэтов России - Н. С. Гумилева и А. А. Ахматовой. Он стал 'последним сыном' Серебряного века, сам писал стихи, был с детства знаком с выдающимися деятелями культуры - от Мандельштама до Булгакова. Детство вдали от спальной матери провел в Бежецке, в имении бабушки в селе Слепнево. Чтобы поступить в университет, работал геологом, трамвайщиком, ирригатором в Таджикистане. Арестовывался трижды: в 1935, 1938 (S лет в Норильсклаге) и в 1949 (до 1956 г.). С 1943 по 1945 г. был на фронте, воевал в Германии. Написал более 10 книг, ставших крупнейшим вкладом в развитие отечественного востоковедения. Описал теорию этногенеза и двигательный механизм его - пассионарность. Лекции по народоведению, которые он читал в СССР в 1970- 80-х гг., пробудили живой интерес людей к истории. Призывал не бороться с национальными чувствами людей, но научиться считать эти чувства наиболее необходимыми в жизни человека.
- Почему Гумилев именно вас избрал своим научным душеприказчиком?- Может быть, потому что я оказался единственным, кто его не предал. Может быть, сыграла свою роль и принадлежность к репрессированному народу. Я - крымский татарин, и в 1944 году был выслан из Крыма вместе с близкими. Нам с ним не надо было выяснять, стукачи мы или нет. Мы сразу же стали доверять друг другу.
- Было бы интересно узнать поподробнее о ваших взаимоотношениях.
- Я был знаком с Л. Н. с конца 60-х годов. Он был тогда очень модным, считался своим в кругу либералов, имея амплуа ниспровергателя догм. Но вскоре то, что он писал, разонравилось публике, ожидания разошлись. Все ждали от него перехода к обличению власти, но безрезультатно. Он продолжал оставаться ученым. Во время первой нашей встречи он тоже несколько разочаровал меня, показался каким-то ординарным, не соответствующим представлению об одном из властителей дум, так сказать, арбитре умственных горизонтов. Но спустя два года, в 1970 году, мы встретились вновь. Поводом стал выход его книги 'В поисках вымышленного царства' об азиатском христианстве. Она сразу же потрясла меня своей емкостью, новым историографическим взглядом и выводами. Это, может быть, лучшая книга на русском языке по истории. Мне как историку позволили написать рецензию на эту книгу. Нужно было поговорить с автором, на которого уже начали бросать косые взгляды. Мы стали плотно встречаться в Москве, потом и в Петербурге. Сам Гумилев, кстати, до конца своих дней называл свой родной город Ленинградом. Он говорил, что хотя родился в Санкт-Петербурге, но жизнь прошла в Ленинграде и переименовывать себя в петербуржанина он не собирается. Он не любил Собчака, говорил, что тот заведет город в болото, что он хуже, чем петровские временщики...
- Гумилев-ленинградец - это, конечно, впечатляет. И он стал соавтором первой серьезной рецензии на собственную книгу?- Было, разумеется, не соавторство, а уточнение формулировок и прояснение мыслей. Советская историческая наука считала, что проблема христианства в Азии несущественна, что это был там чисто экзотический элемент, Гумилев на богатейший источниковедческой базе показал, что это не так. Раскрыл плодотворность славянотюркских культурных взаимосвязей. Но ко всему этому относились, как к фантазии... У нас отношения развивались ритмично, спокойно, без драм, хотя были внутренние драмы, когда его книги запрещались. К сожалению, у него мало оказалось подлинных единомышленников, многие академики погрязли в двуличии и интригах. А он ведь не обладал никакими академическими званиями, кроме как профессора института географии при ЛГУ. В истории Академии наук было беспрецедентное решение о запрещении печататься в академической научной прессе: в одной из его рукописей об этногенезе в Палестине был усмотрен антисемитизм. Руку к интриге против Гумилева приложили тогда и известные люди, начиная от секретаря по идеологии тогдашнего Ленинградского обкома Дегтярева, яркого демократа сейчас, и до одного из идейных вождей перестройки Юрия Афанасьева, громившего Гумилева на страницах журнала 'Коммунист'.
Моя же рецензия была опубликована в журнале 'Декоративное искусство'. А в следующем номере была напечатана его статья 'Искусство и этнос', которую он написал по моему предложению. Статья произвела впечатление, никто еще не ставил во взаимосвязь эти два явления. С этого времени мы и стали вместе работать. Приезжая в
Москву, или когда я заезжал в Ленинград, он читал мне свои работы. Потом мы решили вместе написать одну вещь под названием 'Черная легенда' - о взаимоотношениях монголов и сельджуков после разгрома Багдадского халифата. Главный редактор 'Нового мира' Сергей Наровчатов очень хотел, чтобы эта работа появилась у него. Был заключен договор, выплачен... Как это называется, золотое слово советской власти? .. - Аванс?
- Вот именно! Но Наровчатов вдруг умер, контакт с журналом как-то заглох. И работу эту нам в сокращении удалось опубликовать лишь в выходившем в Баку журнале 'Хазар', а в полном виде она появится только в 14-м томе нашего издания собрания сочинений Гумилева.
Убедительно, смело и парадоксально объясняя события прошлого, Гумилев обычно демонстративно отказывался отвечать на вопросы о своем отношении к современным событиям, заглядывать в будущее. Но с вами-то он беседовал и об этом? В какой степени Гумилевученый был политиком? Каковы наши перспективы по Гумилеву?
- Это, конечно, тема особая. Сошлюсь на статью 'Величие и падение этносов. Комментарии ученого', которую мы готовили к публикации в журнале 'Дружба народов'. Гумилев уже был смертельно болен. Разговаривали мы в основном по телефону. Что он говорил при этом о современных событиях? Когда он впервые увидел по телевизору Горбачева, приехавшего в 1985 году с программным, прокламационным текстом заявления о начале перемен... Помните, это был первый такой визит, встречи с рабочими, какими-то тетками, разговоры о необходимости ограничения потребления водки и прочая мура. Но тогда ведь все слушали и читали подтекст и контекст, то, что оставалось между строк, а не то, что произносилось. Ни одна страна не может сравниться с Россией в постмодернизме, потому что мы всегда знали, что имеется контекст и что то, что говорится прямо, не всегда соотносится с действительностью. 'Вы видели лицо этого прокуратора? ' - спросил Л. Н. Я ответил, что да. 'Но ведь это Октавиан Август! ' - 'Не знаю, может быть'. 'Наступила эра после Акциума', - сказал Гумилев, имея в виду битву 43-го года, когда Август победил своих противников и в Древнем Риме наступило торжество посредственности. 'Россия дождалась своего Октавиана Августа, - говорил Гумилев. - Наступает эра здравого смысла'. В речах Горбачева ведь всегда присутствовал элемент здравого смысла, он все время произносил: 'Здравый смысл подсказывает'. Императив здравого смысла по Гумилеву означал тот императив этнического стереотипа поведения, который говорит, что в этносе произошли изменения. Изменения эти произошли не мгновенно, путем определенной подготовки в течение 10-15 лет.- Каков же характер этих изменений?
- Речь идет о том, что произошел надлом этнической системы, надлом нации или супернации, суперэтноса. Все, связанное с надломом, - читайте у самого Гумилева. Он описал надломы арабского халифата, Китая, Европейского суперэтноса во времена Реформации и религиозных войн. Надлом суперэтноса длится порядка 100- 150 лет. Надлом русского суперэтноса по Гумилеву проявился в середине прошлого века, от начала нигилизма. Впрочем, его описания персонажей и реалий России XIX- XX веков большей частью не публиковались или даже оставались в кругу частных разговоров, потому что публиковать это было невозможно. Иногда на лекциях он делал устные заходы в эти последние века, говорил о Наполеоне, о начале первой мировой войны, но все это было в очень осторожных терминах, чтоб следующий раз не запретили выступать. Поэтому, как правило, он ограничивался XIV-XVI веками.
- Сколько же еще по Гумилеву осталось русскому суперэтносу надламываться?
- Он считал, что надлом этноса начался как процесс после 1812 года. Его аргументация связана с жесткой, даже жестокой оценкой исторических фактов. Он ведь прежде всего историк, причем историк Божьей милостью. За ним был лагерный опыт. Этот опыт способствовал тому, что оценка некоторых вещей была у него бескопромиссной. Он не мог писать, ни в одном его произведении нет фраз, которые господствовали в официальной исторической науке, да и не только исторической. 'С одной стороны, это свидетельствует о том-то и том-то. Хотя с другой Стороны...' Он этого не понимал. Он считал, что это словоблудие, более того - некомпетентность. Что лично он компетентен в области взаимоотношений России, Монголии и Китая, а также Византии XIII-XIV веков. Это, по его определению, предел компетенции. Дальше он как историк знает на '4' историю Западной Европы, хотя Бог видит, что французскую историю он знал превосходно, прочитал в подлиннике все ее первоисточники. Может быть, он сравнительно плохо знал американскую историю, но остались свидетельства, что он занимался и этим. Как я уже сказал, оценки его были жесточайшими. Он отчетливо понимал, что все эти позы эпохи застоя - гардемарины, гренадеры, песенки, фильмы, начпоповская литература, к каковой он относил Эйдельмана, - лабуда. Любители делают исторические эссе. Ну и что? Он сам очень любил фантастику, историческую беллетристику, читал серию 'Жизнь замечательных людей' и т.д. Но он не уставал повторять, что к оценке истории нужно относиться жестко.
Что такое - победа над Германией? Он говорил: 'Я воевал, я был добровольцем в штрафбате (то есть он вызвался из лагеря добровольцем на фронт и был определен в 3-ю ударную армию, которая штурмовала Берлин. - А. К.). Я могу рассказать, что такое армия без всяких прикрас. Все эти писатели, Бондарев и другие, - это результат 'писательства'. Самый жесткий писатель - это ранний Лев Толстой с 'Казаками' и русская литература, посвященная войне с Наполеоном. Далее начинается приукрашивание действительности'. 'А. Верещагин? ' - 'Верещагин - это позерство, предназначенное для императорского двора'. Я излагаю его оценки. Он в чем-то был прав, в чем-то, видимо, нет. Но у него потрясающая квалификация. Вообще в русской литературе он чувствовал себя как дома, мама и папа дали ему такую возможность.
- Можно ли по масштабам содеянного, по широте охвата материала, если не по глубине проникновения в сущность происходящих процессов, соотнести Гумилева и Солженицына?
- Он настороженно относился к Солженицыну. Может быть, это слишком громко сказано... Он считал, что вся борьба советской власти с Солженицыным спасла его самого, Гумилева, от последующего осуждения и, может быть, тоже высылки за границу. Они встречались несколько раз, но это не переходило в длительное общение. Гумилев говорил так: 'Разрывать раны на себе и на переживших лагерь людях ненравственно. Есть заповедь Божья: 'Вынеси все страданья и оправдайся в слезах и покаянии сам'. Надо оставлять исторические свидетельства, безусловно. Но, говорил он, -я не Анна Комнина, я не могу, как дочь византийского императора, описывать императорские хождения по мукам, ссылки и каторги'.
Я предлагал написать ему книгу о ссылках и депортациях в средние века (это явление ведь не является изобретением только XX века, куда ни глянь - всюду ссылки, лагеря, террор, взять вселенского патриарха Нестора или Сенеку). Но он относился к этой теме спокойно. Он спокойно относился и к выпавшим ему лично испытаниям. Никогда не говорил, что было с ним, как били, отбивали печень и т.д. Он не златоустовствовал на эту тему. Лишь иногда за столом, под выпивку, он рассказывал какую-то отдельную историю из лагерной жизни, чаще всего о человеческих судьбах тех, с кем делил лагерные нары - об офицере вермахта или буддийском монахе. Но это был не то, чтобы tabl-tolk, это были разговоры человека, который отсидел, свое принял, отдал, а далее у него есть цель жизни - написать то, что он хочет написать.
- Все-таки, если можно, несколько определенней о прогнозах Гумилева...
- Он говорил, что турки, монголы, болгары не пережили надлом. Китайцы, византийцы, европейцы плавно перешли в золотую осень цивилизации. У них были инструменты такого перехода. России скорее всего не суждено пережить свой надлом. На надлом уходит 150-170-200 лет, в зависимости от поведения.
По его мнению, в России нет инструментов, которые бы плавно переводили рывки этногенеза во что-то другое. Он сравнивал Россию с Римом. Он мне сказал как-то раз, что, конечно, если бы эти недоумки, он имел в виду государственных деятелей, смогли решить вопрос так, как это сделали римляне - Диоклетиан или еще раньше Адриан, - т. е. уравнять всех в правах, разрешить свои проблемы с провинциями так, как их разрешал
Рим, наверное, было бы обеспечено еще лет 600 плавного существования. 'Но эти недоумки ничего не знают и ничего не умеют! - говорил Гумилев. -Они же выходцы из тех дворовых кухонь, где надо было бы их пороть. Но так как порка запрещена, наступает эпоха, когда грамотного и дисциплинированного офицера трудно сыскать. Это называется обскурацией. Россия слишком быстро вступила в полосу обскурации, имея взяточников юристов и офицеров'.
Он мне сказал как-то раз, что, если бы эти недоумки, он имел в виду государственных деятелей, смогли решить вопрос так, как это сделали римляне, наверное, нам было бы обеспечено еще лет 600 плавного существования. Но эти недоумки ничего не знают и ничего не умеют! Они же выходцы из тех дворовых кухонь, где надо было бы их пороть.
Он спокойно относился к выпавшим ему испытаниям. Никогда не говорил, что было с ним, как били, отбивали печень. Он не златоустовствовал на эту тему. Это были разговоры человека, который отсидел, свое принял, отдал, а далее у него есть цель жизни - написать то, что он хочет написать.
