Расстрелянная Мария
Преподаватель Российского государственного медицинского университета рассказывает о своей жизни на войне
Я слушал эту пожилую женщину, стараясь не пропустить ни слова. Тихо звучит ее голос. Когда волнение ей побороть не удается, наступает пауза. Еле заметно дрожат ее руки. И губы. Прошло столько лет, а все, как сегодня...
Я знаю ее давно. Еще когда был студентом. Мария Давыдовна преподавала гистологию. Это - первый-второй курс. Молодость оценивает человека поверхностно. Преподаватель, как преподаватель. Помню открытие памятника погибшим на войне студентам и сотрудникам перед парадным подъездом института. Мария Давыдовна Зайденберг с орденами на жакете в почетном карауле.
Помню заметки в институтской многотиражке к годовщинам победы. И с каждым годом, за десятки лет из них, этих маленьких, в почтовую открытку , заметок складывался образ женщины - не просто преподавателя, нет, - почти, не преувеличиваю, легенды. Про такие судьбы в народе складывают песни. Такие имена приобретают фольклорное звучание - Маша, Маруся, Мария...
Когда я пришел, чтобы выслушать ее рассказ о тех далеких годах, я застал ее на занятиях со студентами. Стоя за приоткрытой дверью, я, сам преподаватель, не без удовольствия слушал редкую для студенческой аудитории тишину. И в этой необычной тишине - голос Марии Давыдовны.
Она рассказывала о Пирогове, о Крымской войне, о ранениях и страданиях, о военной хирургии. Рассказывала как очевидец, как сама пережившая все это. Наверное, поэтому так тихо было в аудитории. Голос ее звучал ровно и уверенно.
Теперь же, когда она рассказывала мне о прошлом и пережитом... Я всегда по-мальчишески завидовал фронтовикам. Бои! Сражения! Атаки! Тихи слова Марии Давыдовны были о другом. Они были о жизни на войне. О жизни на войне восемнадцатилетней девушки.
Киев бомбили...
22 июня я договорилась с подругой вместе готовиться к экзамену за первый курс. Она жила на Крещатике. Это в центре города. Я пошла к ней, а меня не пускают. Говорят, война началась. Вернулась в общежитие. Потом пришли ребята с 4 и 5 курса и тоже сказали, что война началась, что в больницах много раненых.
Сдали мы три или четыре экзамена, уже не помню, и отправили нас под Киев рыть окопы. Работа адски тяжелая. Еду не всегда привозили.
Потом началась мобилизация. Папу забрали на фронт. Мама моя умерла еще до войны. Я сказала: папа в армии и я иду в армию. В райкоме комсомола получила направление фельдшером в 114 отдельный артиллерийский дивизион.Скоро дивизион получил задание провести разведку. Где-то немцы прорвались. Вот пять или шесть человек пошли. И я с ними попросилась. Почему сама попросилась? Знаете, тогда душа сама рвалась: надо помочь своим. Да еще я помнила, кто я по национальности.
И вот, помню, на опушке леса я впервые увидела немцев. Мотоциклисты, колонны машин. Мы стали возвращаться обратно. Но пройти было уже нельзя. И мы попалив в лесу в какое-то болото, в этом болоте мы просидели две недели. Ребята выходили из леса. То лошадь убьет, и мы ее съедим. Через две недели мы из болота выбрались. В пути я еще как-то шла. Но когда мы пришли, я не могла шагу больше сделать. Хотели снять с меня сапоги, а они не снимаются. Разрезали, вынули из них мои синие ноги. Но через месяц я поправилась.Спасительный дождь
Это было в Новых Санжарах. Село такое. Там мы попали в окружение. Что-то несусветное было. И техника, и люди, и лошади. Мы решили разбиться на группы и пробиваться к Харькову.
В нашей группе было одиннадцать человек. К нам попали командир батальона и комиссар. Мы переплавились через Сулу. В одежде. Днем нельзя было идти. Везде немцы. Так мы шли дней пять. В одной деревне мы решили переодеться в гражданскую одежду. Мне дали - на Украине она называется куцавейка и платок. В свою одежонку я зашила комсомольский билет, а ребята оружие спрятали.
В один день, это было 11 октября, ребята пошли на поле картошек накопать. На поле два мужика пахали. Ребята спросили у них курева. Те спрашивают, кто вы. А наши - простой народ - и сказали, кто. Те говорят сейчас сходим в деревню, кресало принесем, огня нет. Мы стали ждать. А они пришли с немцами.
В комендатуре нас обыскали. У ребят нашли оружие. Стали допрашивать. Что не так скажешь, били. Да, и меня били. Еще как. Меня спасало немного то, что я была в теплом платке и кацавейке. Потом посадили в сарай. Потом стали вызывать по одному.
Первым пошел комиссар. Самый старший из нас. И тут мы услышали выстрел. Второй вышел кто-то, не помню. А потом я стала у оставшихся просить, чтобы пустили меня. Говорю: не могу больше слушать, как нас убивают. Мне пошли на уступку. Я вышла. Меня поставили на колени, Руки назад. И тут, пусть короткая, но вся жизнь промчалась в моем мозгу. И хотелось еще хоть пять минут пожить.Выстрелили. Здесь на шее у меня два шрама - входной и выходной. Спасло меня то, что на шее был платок большой. Я упала на этих двух... Я очнулась от дождя. Что-то стала соображать. Еле-еле выползла из-под тех, кто на меня потом упал. А куда идти, не знаю. Я по лужам и грязи с этого места уползла.
Переночевала в сарае. Сообразила потуже платок затянуть. Это, наверное, меня и спасло. Стала проситься в хату. В одну пустили. На печку. Погреться. Хозяева мне рассказали, что вчера поймали партизан. Среди них была дивчина. Их всех расстреляли. А захоронить не успели. Дождь пошел. А сегодня будут закапывать, людей сгоняют. Потом в хоту пришли немцы. Я думала за мной. А они: яйки, куры . Когда ушли, хозяева говорят: мы тебя держать не можем.
Домработницей на войне
И я ушла из этого дома. И опять стала ходить то в одну хату, то в другую. Никто не пускает. А одна женщина пустила. Муж у нее был на войне. Капитан. Я пришла к ней. Она говорит: что у тебя платой такой липкий: Развязали, она говорит: так ведь ты ранена. Она оказалась медсестрой. Галя Будак. Она научила сказать, что я с Кавказа иду, а я чернявая была, и попала под бомбежку, оттого и рана. Отвела меня в больницу.
В больницу часто приходили немцы. Как придут, я в туалете спрячусь. Там часами сидела.
В больнице ухаживала за больными. Один мальчик меня узнал. Его Гришей звали. Ему руки миной оторвало. Он говорит: Маруся, я тебя знаю, ты у нас в хате переодевалась, военную форму снимала. Я за ним ухаживала. Когда он выписывался, говорит: без Маруси не уеду. Идти мне все равно было некуда. Я стала жить у них как домработница. Рана зажила, я поправилась. У хозяйки был старший сын. Он стал ко мне приставать. Пришлось уйти.
У других хозяев я пол мазала. У них полы глиняные в домах. Заставляли лен мочить на речке. Обувка у меня была такая - галоши, я их веревочкой привязывала, и халявки - это чулки без подошв. Я простудилась сильно...
Потом стали молодых отправлять вагонами в Германию. Удалось в туалете отсидеться несколько часов. Без меня уехали. А другой раз конвойные напились, уснули. Я, не доезжая Кременчуга, убежала. Я слыхала, что после Кременчуга убежать уже нельзя.
Бумажка СМЕРШа - путевка в жизнь
После побега я вернулась к своим хозяевам . Опять была домработницей. Потом они мне говорят: недалеко наши стоят, скоро они нас освободят. Так оно и было. Бомбежка была сильная. Мы в погребе отсиделись.
Я очень сильно ноги застудила. Ходить почти не могла. Мне сказали, что в трех километрах наш госпиталь. Я решила, пойду, может меня полечат. Меня приняли. Стали лечить. Когда я вернулась к хозяевам, во дворе стоит машина. С плакатами красными. На крыльцо вышел военный. Я спрашиваю, что это? Он говорит: это ДКА 53-й армии. Не знаю, что это. Так говорили - Дом Красной Армии. Потом мне дали Москву послушать. Я как слышала: Говорит Москва - заплакала.
Меня накормили. Начальник у них был - Алексей Михайлович Румянцев. Я рассказала ему всю свою историю. Пока я ела, он пошел договариваться, чтобы меня обратно в армию взяли. Почему я опять пошла в армию после всего? Родных у меня не было. Отомстить хотела немцам. Может быть, не от большого ума.
А чтобы попасть обратно в армию, надо было пройти СМЕРШ. Не дай Бог, узнать, что это такое. Начали меня допрашивать: как, почему на оккупированной территории оказалась? Помог Алексей Михайлович. Он в санитарной службе армии нашел какого-то дядьку, который знал моего отца по Киеву. После этого СМЕРШ дал бумажку. Меня определили в армейский госпиталь. Интересно, госпиталь стоял в тех самых Новых Санжарах, где меня убивали.
Я попала в отделение верхняя конечность .Там были отделения нижняя конечность , голова , живот ... Скоро мне дали медаль - Отличник санитарной службы. Я работала за троих.
Судьба
С госпиталем я прошла остаток Украины, Молдавию, Румынию. Была комсоргом госпиталя. В Венгрии я уже работала в физиотерапевтическом отделении. Аппаратура была импортная. К нам стали ездить лечиться большие начальники со всей армии.Как комсорга, меня отправили в штаб 53 армии за музыкальными инструментами. Там я опять встретила Алексея Михайловича Румянцева...
Под Брно госпиталь наш был в школе. Мы сидели все на веранде. Вдруг сильная стрельба. Мы испугались. Думали, немцы опять прорвались.
А это была Победа. Все стреляли от радости.
Потом нас погрузили вагоны. Мы думали, что едем в Москву. А нашу армию перевели на восток. Мы оказались в Монголии, в городе Чойболсан. Война для меня закончилась там. Там тоже было тяжело. Сплошное перекати-поле. Река Ляохэ разлилась, все затопило. Машины засасывало...
Как я попала в Москву, а не вернулась в Киев? За мной в Монголию приехал Алексей Михайлович Румянцев. Но сначала я поехала в Яншгеюль, это Узбекистан. Там отец мой оказался. Румянцев и туда за мной приехал. Там мы поженились. Он тогда уже был майор. Вообще он - художник. До войны был зам.директора Третьяковской галереи.
Из Узбекистана мы приехали в Москву. В Москве я поступила во 2-й медицинский институт. И вот всю жизнь проработала. Не знаю, как бы я могла где-нибудь еще работать...
Мария Давыдовна заканчивает свой рассказ о войне.
Я склоняюсь к ее протянутой мне для прощания руке.
