Ваш автор очень любит фантастику. Она чрезвычайно жизненна. Например, болгарский сочинитель Бинев чрезвычайно интересуется причудливым моделированием сложных 'структур любви'. Итак, представьте себе гуманоидную цивилизацию, в коей для естественного акта размножения требуется не менее пяти половозрелых особей. Каждая из которых должна испытывать ко всем остальным чувство, близкое к любви. По крайней мере, симпатию. Можно вообразить себе судьбоносную встречу первых двоих со всеми прелестями первоначальной интимности -- они отправляются на поиски третьего, третий дорог первому, но почти безразличен второму, появляется четвертый, не могущий побороть свою антипатию к первому и потому отравляющий жизнь всем остальным, к поиску пятого никто еще не приступал. Гибель этого достойного общества очевидна. Судьба его -- тихое угасание.
Между тем мы имеем дело с абсурдированной версией обычной патриархальной семьи, в которой считается разумным сожительство старшего, гиперстаршего, молодого и младенческого поколений, причем сожительство это воспринимается как благо, залог верности традициям и порука тому, что детки не вырастут детсадовцами, продленщиками, маленькими негодяями и атлантистами. То есть традиционалистский взгляд на семью (в избытке имеющий своих пафосных, наукоемких и бытовых сторонников) предполагает естественным, чтобы пять (три, четыре, шесть, семь) человек собрались вместе для коллективного воспроизводства и чтобы все эти добрые люди из соображений удачного воспроизводства вступали друг с другом в сложные, почти игровые межличностные связи, бесконечно развращая свою эмоциональную жизнь занимательной древней игрой. Вот эта занимательная древняя игра нас и интересует. Поскольку дело не в том, сколько адептов патриархальности видят в коллективной семье благо, а в том, сколько ересиархов этого культового образа жизни вынуждены существовать в такого рода сообществах. По последним же социологическим исследованиям, более половины всех российских семей включают в себя три и более поколений, прописанных и проживающих на совместной квадратной площади. Посему первая легендарная тема: типическое во взаимоотношениях зятя и тещи.
Из народного фольклора (частушка): 'Теща милая моя родом с Долгопрудного. Знал бы, не было б уже города паскудного' (просим извинения у долгопрудненских горожан, попавших народному гению под горячую руку).
Из интеллигентского фольклора (быль): <Твоя мама верна себе даже в гастрономических пристрастиях. Все время готовит торт 'Наполеон'. Чего бы ей хоть раз не приготовить торт 'Махатма Ганди'?>В нашем отечестве есть как минимум два типа семей, живущих разными социальными установками. Первый тип семьи имеет установку жить 'как все'. А также 'чтобы не хуже, чем у соседей'. Это добрые простые семьи, всей своей жизнью готовые присягнуть на верность 'миру'. Испытывая неудобства коллективной жизни, эти семьи тем не менее считают такое положение нормальным. Женщина в такой семье чаще всего является нравственным лидером (не пьет, тащит детей), она естественно принимает традиционные правила ролевой игры, отдавая себе отчет, что может стать как победительницей, так и жертвой. В этих семьях необыкновенно важны ритуальные стороны жизни: например, определяющим считается, чтобы зять и невестка со дня свадьбы называли родителей жены или мужа по- родственному: мамой и папой. Мария Волоконникова, уволенная по сокращению работница завода 'Хромотрон', описывает послесвадебное утро своей расширившейся семьи так: гляжу, зять выходит из квартиры, я его спрашиваю: 'Куда ты, сынок?' А он мне: 'Господи, мамаша, домой!' А я ему говорю: 'Твой дом, сынок, теперь здесь!' А про себя думаю: ой, боюсь, не выйдет у нас нормальной жизни... Как в воду глядела Мария Волоконникова. Семьи этого типа кажутся чрезвычайно зависимыми от постороннего мнения, но на самом деле ареал их бытового обитания, обеспечивающий им понятие социальной нормы, узок для каждой отдельной семьи, но необыкновенно широк по совокупности, они защищены от государства своей коллективностью и практически независимы. Этих людей можно только уморить голодом, поколебать их жизненные установки невозможно. Они и есть одновременно творцы, герои и скрижали, на которых записаны главные установки Семейной мифологии.
Семьи другого типа, интеллигентствующие, постоянно обуяны желанием жить 'не как все'. Они кажутся страшно независимыми, но на самом деле нет более колеблемого треножника, чем такая семья. Ибо она вступает с государством, культурой и 'миром' в личные, индивидуальные игры. Это уязвимая половинка общественного яйца, не обработанная блендамедом. Эти семьи пытаются создать собственные легенды. Индивидуальное мифотворчество -- дорогое удовольствие. Попытка этих славных людей презреть законы коллективной семьи чаще всего оканчиваются печальнейшим возвращением в народное лоно. Журналистка Татьяна Новикова рассказывает, что три года она просто не разговаривала со своим зятем, опасаясь, что практика душного общения приведет их к необходимости вербально определять отношения. За это время она не раз забывала имя зятя, потому как дочь чаще всего звала мужа по фамилии. Во внутрисемейных беседах зять фигурировал под кличкой 'твой Макеев'. В итоге катарсис-таки случился, и когда все в Татьяне произнесло: 'Я считала, что можно быть хорошей тещей', равнодушный Макеев задумчиво ответил: 'Хорошая теща -- отсутствующая теща...' Личные усилия интеллигентствующих семей придают Мифу яркие, причудливые черты. Неожиданные оттенки. Никоим образом его не опровергая.
Интересующий нас мифологический свод имеет два раздела: 'Теща -- зятю' и 'Зять -- теще'. Приведем примеры первого раздела. Чаще всего мужчина встречается с тещей, когда переходит жить на женскую половину жизни..... То есть когда в семье случилась свадьба, предполагается ребенок и по ряду причин (жилищным, финансовым и т.д.) помощь необходима. Приходит эра зависимости. Теща становится властной фигурой. Относительная власть портит относительно. Абсолютная власть портит абсолютно. Начинает работу древняя фабрика ненависти... В нашем сборнике замечательных свидетельств зафиксирован факт, когда теща всю первую брачную ночь просидела у дверей молодоженов, но не по той причине, чтобы в случае чего спасти родную дочку, а потому что молодые для создания романтической обстановки взяли с собой в спальню шампанское и канделябр. Теща боялась, как бы в пылу страсти супруги не сожгли родную хату. Следующая теща (бедная женщина с повышенной тревожностью), прячась за кустами, сопровождала молодого отца во время его ежедневных прогулок с коляской, поскольку не доверяла молодому и ничего не могла с собой поделать. Многочисленны свидетельства застольных славных бесед новых родственников. Например, однажды автомеханик Василий Стегалов, решив под влиянием водки в кои веки подольститься к теще, сказал ей: 'Какие у вас, Татьяна Сергеевна, грибочки сопливые!', на что получил ответ: 'В тебя пошли!' Он же был свидетелем достойного разговора матери и дочки, своей жены. 'Все же в доме мужик теперь есть', -- сказала жена. 'Это у тебя мужик есть, а у дома нет', -- ответила мать. Ваш автор располагает пронзительными фактами мужской телевизионной дискриминации, в случае если дома наличествует один доступный телевизионный прибор. Курение в баночку на лестничной клетке вообще считается визитной карточкой молодого мужа. Про него говорят в циничных мужских коллективах: 'Что взять с мужика -- курит в баночку...'
А это примеры из 'Зять -- теще'. Некий молодой человек, прилично получающий, в день очередного приобретения требовал, чтобы полпред из семьи жены обязательно ему говорил: 'Спасибо, что купили!' В семье филолога Михайлова дочь поставила на кухне второй холодильник, превративший кухню в нежилое помещение, и объяснила необходимость действия следующим образом: 'Вам будет завидно смотреть, что мы едим!' Отец в семье -- кандидат наук, зять -- охранник... Крупный литератор Костюков располагает прелестной историей, как некий эмигрант вывозил всю свою семью в Германию, а на австрийско-немецкой границе, абсолютно прозрачной, оформил все визы, кроме тещиной. Сообщил: 'Вам, мамаша, визы почему-то не дали... Надо будет преодолевать границу тайком, под мостом'. По мосту через границу спокойно гуляли дети и собаки, а законопослушная советская теща, пугаясь каждого звука, чуть не на карачках кралась под мостом. Елена Виноградова, психиатр-геронтолог, автор замечательной диссертации о латентном неблагополучии стариков в видимо благополучных семьях, пишет: <Представьте себе увоз старой тещи в больницу. Очевидно, что оттуда она уже не вернется. Напряженный, принуждаемый к поцелую угрюмый подросток в черной с черепами бандане, явно вынянченный на руках бабушки. Дебелая запыхавшаяся дочь с только что купленным ситцевым 'приличным' халатом для больницы. Скорая помощь, скорая смерть. На всей картине отпечаток бесполезности последних лет жизни этой женщины, которая выполнила свою семейную функцию (помощь по дому, воспитание внуков) еще десятилетие назад>.
Ольга Виноградова считает, что взаимоотношения 'чужих' членов семьи в России еще не модернизированы. В сущности, это социальный рудимент, боевые танцы молодых индейцев-сиу вокруг полкового знамени во дни второй мировой войны. И тем не менее, 'чужие' вызывают ненависть не смертельную. По крайней мере статистика бытовых убийств о том свидетельствует. Первое место по смертоубийству занимает пара 'муж--жена', на втором -- 'взрослый сын--мать'. Наша с вами излюбленная пара даже не на третьем. Третье делят меж собой братья. Это обстоятельство надо обдумать... Продолжение следует.
